Информация


  • Вирус с "человеческим лицом"

    Терроризм — понятие многоликое. Он бывает "государственным" и "оппозиционным", "массовым" и "индивидуальным", "политическим" и "экономическим", "религиозным" и "этническим". При этом речь идет об одном и том же явлении, обладающем поразительной способностью к мимикрии и воспроизведению в совершенно различных условиях. Ведь терроризм — заболевание не "простудное", а "вирусное", и поиск этого "вируса" для выяснения природы терроризма гораздо более продуктивен, чем классическое "кто виноват?".

    Вирус с "человеческим лицом"
    Покушение на Государя Императора Александра II

    Таким "вирусом", универсальной чертой, которой обладают все террористические организации — от радикалов противоположных "знаков полярности" до вполне добропорядочных защитников демократии, — является, на мой взгляд, система представления террористической организации себя обществу, своего рода идейно-политическая презентация. Речь идет о тех публичных действиях, заявлениях и "декорациях", с помощью которых террористы разъясняют обществу смысл происходящего.

    "Дух" этой системы представления может четко соответствовать идеологии террористической группы, а может и очень серьезно противоречить ей, но именно от него в основном зависит, будут террористы и их дело приняты обществом или нет. Именно в России на рубеже XIX и XX веков благодаря усилиям нескольких поколений революционеров сложились две основные системы представления террористической группы обществу и, соответственно, две основные модели политического терроризма. XX век воспроизвел их в самых разных странах в деятельности самых различных политических сил.

    Война на уничтожение

    Эта модель базируется на образе "террориста нападающего", террориста, вступившего в смертельную схватку с современным миром. Никакие условия ни обществу, ни властям он не предъявляет. По отношению к обществу террор становится "гипнозом удава" — устрашением как первой фазой уничтожения. По отношению к властям — провокацией ответного насилия. Обывателю остается либо присоединиться к "священной борьбе" террористов, либо стать их потенциальной жертвой.

    Ультрарадикализм, догматический материализм и полное отсутствие желания понравиться обывателю объединяют все основные фигуры, с именами которых связано рождение русского революционного терроризма: П. Зайчневского, Д. Каракозова, С. Нечаева и П. Ткачева.

    В 1866 году Дмитрий Каракозов произвел свой неудачный выстрел в царя. В сущности, неудача постигла его дважды: не попав в Александра II, он не состоялся как убийца; "не попав в общество", то есть не сумев объяснить ему смысл своего покушения, он не состоялся и как террорист. Первым, и на долгие годы единственным, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО состоявшимся актом устрашения общества {по данной модели) стало убийство студента Иванова нечаевской "Народной расправой" (1869). Убийство это было наказанием "предателю" и актом устрашения для других членов организации.

    Вирус с "человеческим лицом"
    "Злодейское покушение на драгоценную жизнь в Бозе почившего Царя Освободителя 1-го марта 1881 года."

    Жуткий смысл этого акта террора "внутреннего назначения" открылся обществу почти случайно, благодаря публикации в печати текста, найденного у одного из убийц, — "Катехизиса революционера", жестокой и циничной программы Нечаева.

    "Катехизис революционера" выглядел как объявление войны. Убийство студента Иванова показало, что это не шутка. Характер содеянного вызвал по отношению к террористам резкую реакцию отторжения, проявившуюся даже в самой революционной среде. В семидесятые годы сторонники этой модели объединялись вокруг Ткачева и журнала "Набат".

    Забытая на долгие годы модель "террористической войны на уничтожение" с неожиданной силой проявилась в годы первой русской революции в кровавых экспроприациях и "взрыве на Аптекарском острове" (август 1906 года), осуществленных максималистами, в террористической деятельности многочисленных анархистских групп. То же пренебрежительное отношение к обществу и презрение к его мнению.

    При всем размахе, который может иметь в определенные моменты данная модель терроризма, ее сторонники обречены на существование в качестве маргинальных групп и на постепенный уход с политической арены.

    Диалог с обществом

    Основой данной модели является образ "террориста защищающегося", террориста, вынужденного подняться на борьбу, чтобы ответить на террор куда более страшного и жестокого врага. Террористическая группа всеми силами пытается добиться сочувствия общества к своей борьбе, ради чего готова даже пожертвовать собственной идеологией.

    Властям прямо или в виде прозрачного намека выдвигаются требования, выполнение которых может остановить насилие. Они носят компромиссный и сравнительно мягкий характер.

    Вирус с "человеческим лицом"
    Вера Засулич

    Датой рождения этой модели стал процесс над Верой Засулич (1878). Благодаря тактике защиты, выбранной адвокатом П. Александровым, покушение Засулич на петербургского генерал-губернатора Ф. Трепова неожиданно для всех, в том числе и для подсудимой, предстало спонтанным актом защиты человеческого достоинства.

    Засулич оказалась мученицей во имя дела, понятного любому человеку независимо от политических взглядов. Александров умело обошел и вопрос о политических воззрениях подсудимой, справедливо полагая, что добиться сострадания у публики легче, чем убедить ее в правильности определенного образа мыслей.

    "Подсказанная" либеральными кругами в ходе процесса над Засулич аргументация оправдания террористического акта была быстро и охотно принята революционной средой и стала систематически "возвращаться" обществу в заявлениях подсудимых на судебных процессах и в партийной журналистике. Ни "Народная воля", ни впоследствии партия эсеров не будут пытаться шокировать общество. Революционеры заговорят в категориях морали современного им общества.

    "Убийство — вещь ужасная, — писал С. Кравчинский в 1871 году, разъясняя либералам причины совершенного им убийства шефа жандармов генерала Н. Мезенцева, — только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек... может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство довело нас до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему"(1).

    Явное противоречие между "в минуту сильнейшего аффекта" и "возводим их в систему" — симптом начала раздвоения "внутренней" стороны деятельности террористов и "внешней", публичное её стороны. В полной мере это раздвоение сказалось в деятельности "Народной воли", совмещавшей внутренний политический радикализм (стремление к заговорщической революции, где террор — орудие захвата власти) с "внешним" стремлением к диалогу и либерально ориентированной системой представления себя обществу. Причем именно эта внешняя сторона становилась фактом общественного сознания и определяла отношение общества к террористам.

    Получая смертные приговоры, члены "Народной воли" неизменно выигрывали "террористические" судебные процессы в общественном сознании именно благодаря этой системе представления и "образной пропаганде"(2). Особенно крупным успехом для террористов стал процесс "1 марта" 1881 года. Правительство имело прекрасную возможность не допустить этот успех.

    Вирус с "человеческим лицом"
    Александр II. Лубок

    Процесс о цареубийстве мог состояться как суд над одним человеком — перепуганным и готовым на исполнение любой указанной властями роли — Н. Рысаковым, непосредственным участником убийства. Но оно позволило мощным фигурам С. Перовской, А. Желябова и Н. Кибальчича совершенно "заслонить" сломленного Рысакова. Россия увидела спокойное мужество людей, готовых умереть за общее со всеми людьми дело — стремление не допустить случайных жертв террористических актов (речь Кибальчича), а также и первое громкое осуждение "террористов-нападающих" (речь Желябова). По сути, это было первое публичное столкновение двух моделей политического терроризма.

    Во время первой российской революции этот антагонизм еще полнее проявится в конфликте эсеров с максималистами.

    Вступившая в "террористический диалог с обществом" в ходе второй волны революционного терроризма (1901 — 1911), партия социалистов-революционеров имела в своем распоряжении целый пантеон "героев-мучеников", четко регламентированные правила поведения подсудимых в ходе "террористических" судебных процессов и характерный стиль общения с либералами (поиск сочувствия и подталкивание их "вперед").

    Жертвы террористической кампании эсеров всегда выбирались с тем расчетом, чтобы их общественная репутация не входила в противоречие с официально объявленной целью террора - завоевание политических свобод и народного представительства. Эсеры всегда стремились к минимальному числу случайных жертв терактов, не допускали экспроприации, в отношении которых невозможно было добиться симпатий общества.

    У них не было нужды в столь непопулярных действиях, как "эксы", — Боевая Организация эсеров и так получала щедрые пожертвования от "лучших" представителей российской буржуазии. Боевая Организация имела возможность приобретать автомобили, финансировать сооружение летательного аппарата... На одну только подготовку убийства В. Плеве (1904) было истрачено 30 тысяч рублей, на подготовку убийства великого князя Сергея Александровича — 7 тысяч(3).

    В 1901—1905 годах, в наиболее "славные" свои годы, эсеры фактически выполняли социальный заказ по отстрелу наиболее одиозных представителей российского правительства. Убийства Д. Сипягина, Н. Боголепова, В. Плеве, великого князя Сергея Александровича стали моментами консолидации огромной части русского общества и террористов.

    В период наивысшего взлета эсеровского террора помощь и сочувствие им становятся для многих представителей либеральных кругов как бы рефлексом. К примеру, в начале 1905 года Борис Савинков, руководивший в то время подготовкой покушения на великого князя Сергея Александровича и нуждавшийся в дополнительной информации о будущей жертве, не рискнул обратиться за ней к московскому комитету партии эсеров из-за опасения наличия в его составе предателей.

    Тем не менее, Савинков счел вполне безопасным явиться к совершенно незнакомому ему Леониду Андрееву и попросить последнего помочь. Любопытна реакция Андреева, который был очень удивлен просьбой незнакомца, но "я назвал ему свою фамилию — вспоминал Савинков — и только тогда он решился познакомить меня с NN" — неким московским князем, "румяным и белым русским барином", который мог быть полезен террористам(4).

    Можно вспомнить и другого русского аристократа — князя Д. Хилкова, лично знакомого с Николаем II. В годы первой русской революции Хилков становится "террористом" — издает брошюру "Террор и массовая борьба", обучает в Женеве революционеров стрельбе из револьвера. До этого он был не то "толстовцем", не то "духобором", а в 1914 году стал патриотом(5).

    Другой пример неожиданного, почти рефлексивного желания стать террористом мы можем обнаружить в мемуарах А. Ф. Керенского. Вот какие чувства испытывал Александр Федорович 17 октября 1905 года после прочтения знаменитого Манифеста: "Волна благодарности затопила мою душу, и я вновь ощутил давно утраченное чувство детского благоговения перед царем"(6).

    А через несколько недель Керенский вдруг предлагает себя эсерам для участия "в их заговоре на царя"(7), но получает отказ. Из дальнейшего чтения мемуаров Керенского мы узнаем, что окончательно он потерял веру в царя только после роспуска I Государственной думы летом 1906 года.

    Популярность эсеров в те годы, особенно в образованной среде, связана не с популярностью их социалистических воззрений. Это было торжество разработанной в соавторстве с либералами системы представления себя обществу, системы, имевшей компромиссный характер и точно попавшей в резонанс с общественным настроением.

    Одним из наиболее щекотливых моментов в данной системе презентации является отношение организации к разоблаченным провокаторам, особенно тем из них, чьи имена известны обществу. Необходимость покарать предателя борется в этом случае со стремленьем не допустить "эффекта студента Иванова". В этом смысле представляет интерес поведение руководства эсеров в связи с разоблачением предательской роли Гапона.

    Поскольку известно о предательстве стало только ЦК, а не симпатизировавшей ему части общества, его решено было убить вместе с одним из самых одиозных представителе русской полиции — Рачковским, в момент их встречи. Это был план именно террористического акта: в его обстановке давалось бесспорное объяснение причины убийства.

    Как известно, этот план не удался, и П. Рутенберг, которому было поручено его осуществление, просто заманил Гапона на безлюдную дачу, где некие таинственные рабочие его убили. ЦК эсеров не взял на себя ответственность за это убийство именно потому, что его обстоятельства не отвечали требованиям системы представления, и самоубийство не состоялось в качестве именно террористического акта.

    Немало неприятностей руководству эсеров доставили колебания правительственного курса в 1905—1906 годах. Связанная своими же собственными требованиями демократических свобод, как условия прекращения террора, партия поставила саму себя в зависимость от политики властей, начав метаться вместе с правительством, то останавливая террор, то возобновляя его. Это были не колебания революционной партии, для которой царь — враг по определению, а колебания либеральной террористической организации.

    "Политическая репутация моих старых друзей эсеров стремительно падала по мере того, как знамя политического террора переходило от них к одиночкам-максималистам, становясь просто способом добывания денег с помощью "эксов", — с горечью констатировал этот процесс П. Милюков(8).

    В конечном итоге именно мощный всплеск "террористической войны" послужил одной из главных причин упадка русского революционного терроризма. Второй причиной было то, что либеральное общество, получив возможность легального проявления своей политической воли, постепенно утрачивало интерес к "героям-мученикам".

    Октябрьский переворот существенно изменил оценку и самооценку террора. Так, в 1924 году все тот же Савинков предстал перед судом уже в другом государстве. Он обвинялся в активной террористической деятельности против советской власти. Главный мотив суда был следующий: "старый террорист" (как называл себя Савинков), в свое время выражавший своими действиями интересы народа, "ошибся" (как говорил подсудимый) или "изменил своему делу" (как говорили большевики).

    Признание Савинковым того, что это действительно так, что он пошел против народа, хотя раньше шел вместе с ним, означало фактически, что Савинков оставляет большевикам право истолковывать террор. Тени погибших товарищей принадлежат народу, а не ему. Савинков отдавал большевикам то, что он отбивал у эсеров: мертвые души.

    Между прочим, юридическое оформление передачи, приватизации памяти героев революции состоялось одновременно с процессом. В августе 1924 года начинается суд над Савинковым. И тогда же, 12 августа, Долгоруковская улица переименовывается в улицу Каляева. За следующие несколько месяцев в одной Москве и ближайшем Подмосковье три улицы были названы именем Каляева, а в начале 1925 года его имя получила площадь в Кремле.

    Конечно, это переименование было не в пользу эсера Каляева, тем более когда-то порвавшего с социал-демократами. Это было увековечение памяти того Каляева — "юноши с нимбом вокруг головы", который для большевиков был одним из завершающих звеньев длинной цепочки предшественников — от Спартака до революционеров-террористов.

    И все же единственным новшеством, привнесенным XX веком в эту область, стал выход терроризма в 30—40-е годы на более высокий межгосударственный уровень, при котором в качестве террористических организаций зачастую стали выступать целые государства, стремившиеся управлять миром через акты устрашения.

    "Вирус" террора все глубже проникал в жизнь, поражая политические и государственные элиты многих стран мира. "Террористическую войну на уничтожение" вела против человечества фашистская Германия. Первым и на сегодняшний день самым страшным террористическим актом "террористов защищающихся" стали атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, осуществленные по приказу Трумэна в августе 1945 года с целью превентивного устрашения СССР.

    В марте 1946 года Уинстон Черчилль в своей знаменитой фултонской речи заявил о возможности использования атомного оружия в качестве эффективного средства устрашения, чем окончательно превратил бомбардировки японских городов из военной операции в террористический акт.

    Что касается Советского Союза, то его отношение к межгосударственному терроризму очень напоминало ленинскую тактику. Назовем ее "тактикой деятельного неучастия", которой придерживалась РСДРП(б) в ходе первой русской революции. Эта тактика заключалась в готовности воспользоваться плодами террористической деятельности других, в тайной поддержке выгодных своему курсу террористических действий при демонстративном осуждении подобной практики.

    Из наиболее откровенных проявлений межгосударственного терроризма можно назвать осуществленные с целью "защиты от терроризма" американские бомбардировки ливийского города Триполи. В последнее время появился даже деликатный термин — "точечный удар", как бы "укольчик", самому же больному и необходимый.

    В ходе чеченской войны мы стали свидетелями новой "презентации" указанных моделей политического терроризма. Мы могли видеть "террориста нападающего" — Салмана Радуева, вступившего в "священную войну", которую не смогут остановить никакие компромиссы, и абсолютно не заботящегося ни о популярности в стане врага, ни о национальной принадлежности своих жертв.

    Мы видели и "террориста защищающегося" — Шамиля Басаева, вынужденного отвечать жестокому врагу, следящего за своим имиджем в СМИ и выдвигающего такие требования к российским властям, под которыми подписался бы каждый здравомыслящий человек: прекращение кровопролития и начало мирных переговоров.

    К сожалению, под видом борьбы с терроризмом мы слишком часто обнаруживаем борьбу "хороших" террористов против "плохих". Этот тревожный факт на деле является признанием высокой эффективности этого метода управления и допущением уничтожения заведомо невиновных людей в произвольно понимаемых крайних случаях. Новейшие мутации "вируса" терроризма еще труднее поддаются излечению.

    Александр Баранов

    Источник: "Родина" №2 за 1998 г.


    Примечания:
    1. Кравчинский С. М. Смерть за смерть// В кн.: Будницкий О. В. История терроризма в России
    в документах, биографиях, исследованиях. Ростов-на-Дону, 1996. С. 78.
    2. См.: Баранов А. С. Образ террориста в русской культуре конца XIX — начала XX в .// Общественные науки и современность. 1997. № 1. С. 28.
    3. Городницкий Р. А. Б. Савинков и судебно-следственная комиссия по делу Азефа// Минувшее: исторический альманах. Вып. 18. М. — СПб., 1995. №6. С. 17
    4. Савинков Б. В. Воспоминания террориста. М., 1991. С. 71.
    5. Зензинов В. М. Пережитое. Нью-Йорк, 1953. С. 181.
    6. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М., 1993. С. 39.
    7. Там же. С. 41.
    8. Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1—2.М., 1990. Т. КС. 406.


    Нашли ошибку в тексте? Выделите слово с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

    Другие новости по теме:

    Просмотров: 12052 | Дата: 4 мая 2010  Версия для печати
     

    При использовании материалов сайта ссылка на storyo.ru обязательна!